Июльское утро, в которое начались злоключения Егорыча, было такое ясное, ласковое, что совсем не предвещало ничего плохого.
Потушив на рассвете бакены, он поднялся на лодке до Красного Яра и снял с подольника трёх окуней, большого жирного язёнка и маленькую, вершка на два, сорожку, только слегка уцепившуюся за удочку.
Окуней и язёнка Егорыч бросил в ведро с водой, а сорогу осторожно снял с крючка, поглядел в её пустые, холодные глаза и сказал, будто перед ним был ребёнок:
— Глупа ты еще, то и попалась Егорычу в руки. Ума рыбьего накопишь, тогда не будешь на каждый крючок бросаться. Ну иди, гуляй!
Он опустил руку в воду и разжал кулак. Рыбка ударила хвостом о его ладонь и, сверкнув чешуёй, ушла в глубину.
Потом Егорыч спустился к своему домику, вычистил и заправил фонари, вскипятил чайник, умылся из холодного ключика, тонко звенящего с замшелой колодины, расчесал широкую седую бороду и сел пить чай. А тем временем солнце взобралось высоко и начало припекать. С Гусиной заводи подошёл старый приятель Егорыча — колхозный счетовод Елизар Николаевич, сухопарый и необычно длинный мужчина. Он сейчас в отпуску, и поэтому почти каждый день после утреннего клева приходит к Егорычу, проводит у него весь день., а иногда после вечерней рыбалки остается ночевать.
Ну, где рыбка, Елизар Николаевич, покажи?- спросил бакенщик.Кхе, кхе,—не торопясь откашлялся счетовод, где же ей быть, рыбке-то, как не в реке, ячмённа каша! Не клюёт, Степан Егорыч, хоть разбейся — толку нет. С десяток ершишек за всё утро поймал, так разве то рыба, так себе, голова да хвост, а существа- то у неё и нет. Уж я и овсом подманивал и отрубями, ничего не пронимает. Должно, вода уходит, из-за этого и клёва нет.Да, вода нынче из годов, — согласился Егорыч, с характером вода; то прибывает ни с того, ни с сего, то падает без удержу, чтоб её раки выпили!..
Так и шла эта нехитрая беседа двух приятелей о том, о сём, о воде, о рыбе, о грибах. Словно не разговор они вели, а неторопливо сеть вязали — узелок за узелком, слово за словом. До поту пили чай из большого чайника, отирали лбы - Егорыч полотенцем, перекинутым через плечо, а Елизар широким рукавом.
И ничего худого в это утро не предвиделось. Егорыч уже встал из-за стола и собирался с намёткой поехать по своему перекату, измерить, сколько, дескать, за ночь раки выпили воды, как вдруг раздался пароходный гудок. Он был отрывистый, настойчивый, тревожный, будто звал Егорыча или спрашивал его о чём-то. Бакенщик взглянул на реку и остолбенел. На перекате, широко взмутив вокруг себя воду, хлопался буксирный пароход. Нос его, видимо, сидел уже на песке, и сейчас пароход не мог сдвинуться ни взад, ни вперёд, а сверху на него наплывали два баркаса, которые он вёл на буксире.
Егорыч некоторое время стоял на берегу, как вкопанный, он, казалось, не верил своим глазам. И шутка ли, больше сорока лет старый бакенщик живёт здесь у переката, изучил он каждую отмель, знает плёс, как свою ладонь, пропустил вверх и вниз тысячи пароходов, и ни один из них не стоял на мели против домика Егорыча. Сколько раз в пример ставили его: учитесь, дескать, у старика, не имеющего ни одной аварии. Знали его по всей реке и капитаны, и лоцманы, и матросы. С проходящих мимо пароходов здоровались с ним, дескать, наше вам почтение, Степан Егорыч! Столько лет держалась за ним эта хорошая слава, и теперь всё насмарку!
Егорыч сорвался с места, подбежал к лодке и оттолкнулся от берега. Но пока он плыл до переката, пароходу каким-то образом удалось сняться с мели. Он отошёл назад, развернулся, выправил баркасы и встал у высокого берега на якорь. Подъехав к перекату, Егорыч начал измерять глубину. Руки его тряслись, он торопился, прощупывал намёткой дно и не узнавал старого места. Там, где еще вчера была глубина в сто сантиметров, сегодня едва было сорок или пятьдесят. Что сделалось за ночь с водой?
Егорыч ездил и ездил взад и вперёд, щупал дно и, наконец, понял, что ночью принесло несколько топляков, они изменили течение и наискось переката нанесло косу песку. Прошло всего не больше часа, пока Егорыч ездил от переката к пароходу и обратно да разговаривал с капитаном, как снизу подошёл ещё один буксир и остановился невдалеке. Егорыч вконец расстроился. На своей вертлявой быстроходной лодке он ездил от одного парохода к другому, горячился, это уж совсем не вязалось с его спокойным добродушным характером; хватался за намётку и снова ехал к перекату, как будто всё еще надеялся, что за это время песчаная гряда могла исчезнуть. Но она огромной тушей лежала всё там же и своим хребтом загораживала путь. Время шло, а беда, как говорит пословица, не приходит одна. Так и тут, к обеду сверху подошёл плотовод, а ещё немного позднее у егорычева переката отдал якорь пассажирский пароход «Север», капитаном на котором был старинный приятель Егорыча—Осип Андреевич, или Батя, как его звали по всей реке.
Егорыч, узнав пароход, в первую минуту обрадовался— есть близко человек, который разберётся во всём; но когда подумал, как взглянет он Бате в глаза, старику сделалось не по себе. Однако колебался он недолго, плюнул в шершавые ладони, потёр одна о другую и решительно взялся за вёсла.С Батей Егорыча связывают дела давнишних дней. Об этом следует сказать особо. Оставим на несколько минут приятелей и расскажем о событиях, происходивших на тихой реке летом тысяча девятьсот восемнадцатого года.
...В этих местах тогда недолгое время были белые. Они поднялись сюда на пароходах, хозяйничали месяца два, затем, разбитые под Курганихой, в беспорядке бежали вниз по той же реке, — кто на пароходах, кто на баркасах, а многие и просто на лодках да на паромах, отобранных у перевозчиков. Некоторые отряды уходили берегом. На пути они забирали в деревнях всё, что только можно было взять: хлеб, скотину, угоняли лошадей.
Однажды постучали и в хату Егорыча. Он был в тот день дома, в деревне.
— Эй, запрягай конягу, поедешь с нами!— Не по пути мне с вами, — пробовал огрызнуться Егорыч, но, взглянув в окошко, прикусил язык.— Нельзя мне ехать, ваше благородие, перекат без пригляду не могу оставить.— Какому дьяволу нужен твой перекат! — рявкнул здоровенный офицер, заглядывая в маленькое окошко егорычевой хаты. — Чтоб им старая щука подавилась, твоим перекатом!
Он вошёл в избу и, схватив бакенщика за шиворот, вытолкнул во двор, подгоняя пинками.
— Живо! — кричали на Егорыча, и он трясущимися руками выводил своего Сивку, надевал хомут, долго путался в вожжах. В сенях причитала жена. Двадцать километров спускались по правому берегу. Кроме Егорыча ещё мужиков тридцать везли белогвардейский скарб, четверо из них были его однодеревенцами. Солдаты шмыгали между подводами и то и дело подгоняли.
— Торопятся, шкуры уносят, ядри их корень! Хвосты поджали, аники-воины, будя, поцарствовали! —ворчал Егорыч, глядя на них.
Вечером, когда уже начало темнеть, подъехали к небольшой деревушке и стали переправляться на другую сторону. Долго толкались на берегу, путались, кричали друг на друга. Задние напирали на передних. Бились лошади, трещали телеги. Паромы загружались до отказа.
Егорыч всё это время держал мерина в сторонке, он надеялся может быть произойдёт ещё что-нибудь и не придётся ехать дальше. Но вот кто-то дёрнул мерина за узду, обругал Егорыча и велел въезжать на паром. На другом берегу, куда скоро высадился Егорыч, стояла такая же толкотня, она усиливалась ещё тем, что было уже довольно темно, не поймёшь—кто что делает. Егорыч поднялся от парома в горку и остановился у кустов чернотальника, чтобы дать лошади передохнуть.В полукилометре от реки начинался сосновый бор, там широкая дорога,—и покатятся по ней бандиты без задержки, и куда они закинут Егорыча, - черт их знает. Стоял мужик на берегу и думал, а на душе у него поднималась копоть.
- Сволочи они, Сивка, ой, какие сволочи!
Егорыч несколько минут стоял молча, потом вдруг схватил вожжи и начал крепко привязывать лошадь к кустам. Снова руки его тряслись. Он что-то бормотал, как будто оправдывался в чём-то:
— Ну ты, не того, не сердись. Что я могу поделать, сам знаешь, я бы всей душой...
Он прикрутил вожжи так, что не скоро отвяжешь,—будто лошади тут ночь стоять. Потом ещё что- то хотел сказать, но только махнул рукой и пошёл к берегу. Однако через несколько шагов вернулся, вытащил из-под клади сено и сунул его лошади. Она ткнулась в его руки тёплой мордой.
- Ну ты, Сивка, того, это самое, ешь,ешь...
Он погладил лошадь, затем, пробираясь в суматохе между солдатами, спустился к парому. Никто на него не обратил внимания, каждый занят был своим делом. Он сравнительно легко перебрался на свой берег и, пользуясь темнотой и сутолокой, спрятался в кустах. Уже на рассвете Егорыч луговыми тропинками шёл к своей деревне. По его усталому лицу текли слёзы, но он их не вытирал, потому что не замечал их.
Дома было невыносимо пусто и тяжело. Егорыч некоторое время бродил как потерянный по избе, по двору, несколько раз заглядывал в хлев, двери которого были распахнуты, и не знал, что ему делать, куда деваться, чем горе заглушить. Потом он собрал в берестяный пестерь кой-какую еду и отправился на перекат в свою избушку. Здесь стояла удивительная тишина, мирная, спокойная, и на воде, сколько глаз хватал— ничего не плывёт и по берегу нет никого, только на отмелях прыгают неугомонные чибисы и пронзительно кричат: «Пю-и-ть!, Пю- и-ть!» как будто ничего не произошло.
Егорыч сидел на бревне перед избушкой и, не мигая, порой ничего не видя, смотрел на реку.
Перед ним не торопясь катилась вода, блестя на солнце струйками. Все было так, как вчера, позавчера, как десять дней назад. И только на перекате, на самом мелком месте, Егорыч заметил что-то неладное: вода чуть заметно рябилась, как будто о что- то задевая.
«Коряги!» — подумал Егорыч. Эта мысль встрепенула его, моментально родила тревожную заботу и на какое-то время отвлекла от горя.
Коряги на его перекате! Откуда же они? Три дня назад их не было. Егорыч вскочил с места, чтобы скорее сесть в лодку и очистить перекат. Вскочил и остановился. Всплыла в его памяти свирепая рожа за маленьким окном.
— Какому дьяволу нужен твой перекат!
И действительно, кому он теперь нужен— Егорыч со своим перекатом? Кому принадлежит эта река, и чьи пароходы здесь будут ходить? События последних месяцев запутали Егорыча. До этого всё было понятно, что к чему, всё было ясно и просто, как вот эта ленивая река, как глубокое небо или чибисы на песке, а сейчас всё вверх ногами, и бьётся теперь Егорыч, как окунь в мереже. Стоял Егорыч понурившись, и горькие думы лезли в голову, опускались руки. Но тут привычка что ли взяла верх — как во сне подошёл он к избушке, забрал багор, верёвку, топор, погрузил всё это в лодку и поехал к перекату.
Долго возился бакенщик с корягами. Они были кем-то нарочно накиданы сюда. Видимо, белые, в панике отступая, засоряли реку, чтобы спастись от погони. Некоторые коряги Егорычу удалось вытащить, другие только сдвинуть с места и оттянуть с фарватера. Когда он, усталый, проголодавшийся, хотел уже ехать к берегу,—сверху подошёл пароход «Север». Узнал его Егорыч только по гудку, иначе узнать было трудно, потому что весь он по бортам был уставлен мешками с песком, к рубке его прислонены железные щиты, окна кают также плотно закрыты толстыми деревянными ставнями и, кажется, никого на нём не было. Пароход остановился недалеко от переката и гудками подозвал бакенщика. Только когда Егорыч подъехал вплотную, он увидел, что пароход до отказа набит людьми, что из-за мешков торчат стволы пулемётов и винтовок.
К нему вышел капитан. Это был Батя, тогда еще не старый широкоплечий, высокий, в шинели, видимо, надетой с чужого плеча,— она была ему узка и коротка. Он спросил Егорыча:
— Давно ли здесь были белые, можно ли пройти вниз?
Егорыч рассказал ему всё, что знал. Он волновался и всё думал: не забыть бы упомянуть о лошади, которая осталась у белых. Он рассказал о том, что только сейчас очистил перекат, который завалили беляки.
— Вот это ты хорошо сделал, молодец, Степан Егорович, понимаешь, —помог ты нам, теперь мы без задержки, по горячим следам. Ну, до свидания!
Егорыч оттолкнулся от парохода и тот, обдав его брызгами из-под колёс, рванулся вперёд. Бакенщик встал в лодке на ноги и кричал вслед пароходу;
— Лупи их, Батя, лупи лягушьих сынов, в хвост и в гриву! Да за моего мерина, за сивого, добавь, вот, мол, вам от Егорыча!
Когда немного спустя Егорыч вернулся на берег, у него было такое чувство, будто он только что сделал какое-то большое и нужное для всех дело. Он долго смотрел вниз по реке, и когда уже не стало видно ни парохода, ни дыма, он развёл около избушки костёр и стал варить картошку. Так снова в жизни Егорыча всё начало вставать на своё место.
...Много лет прошло с того времени, немало воды утекло через егорычев перекат, и сам он постарел, конечно, поседел да морщин прибавилось на его лице. С тех давних пор и тянется дружба у Бати с Егорычем. Вот и теперь, беда, которая приключилась сегодня на перекате Егорыча, снова неожиданно свела их вместе. Они сидят в каюте капитана и разговаривают. Егорыч то и дело выглядывает в окно, не приключилось ли ещё чего- нибудь там, он часто вскакивает с места, пытается куда-то идти, но Батя снова усаживает его.
— Ты вот что, Степан Егорыч, не горячись, не топорщись, а вины твоей, прямо скажу, в этом не вижу.— Так разве мне легче от того; ведь у меня, пойми ты это, у меня под окошком и такая картина,— полюбуйся! Что же теперь будет?— Ну, что будет, сообщим сейчас на пристань, а там вызовут землечерпалку.— Так ведь на это же дней пять уйдёт, — крикнул Егорыч,—нет, я не могу!
Он уехал от капитана, когда уже наступал вечер. На берегу его встретил Елизар Николаевич. Счетовод не шевелясь стоял у избушки, как живописное изваяние, в своей широкополой шляпе и с любопытством поглядывал из-под очков на реку. Он даже не пошёл на вечернюю рыбалку.
— А ведь какие дела-то, брат Егорыч. А? Ячмённа каша! — обратился он к бакенщику. Но тот, ничего не отвечая, молча привязывал лодку. Счетовода это немножко обидело.— Чтой-то, Степан Егорыч,—переменил он тогда тон,—парад что ли принимал? Смотри к тебе пароходов-то собралось. Раз, два, три.— Парад, парад, заладила сорока Якова,— устало, без злости, произнёс Егорыч, поднимаясь на берег,—вырос ты, Елизар, эвон какой, с ёлку, а ума-то у тебя с шишку. Беда стряслась с человеком, а он—парад!— Вижу, Егорыч, вижу,—уже дружелюбно заговорил Елизар Николаевич, —а ты не убивайся, обомнётся как-нибудь.— Да ведь пароходы стоят, грузы стоят,— тыкал Егорыч рукой в сторону переката.— Это уж как есть, натурально, стоят, — подтвердил Елизар Николаевич.
Они прошли в избушку. Не пилось, не елось в этот вечер. Ночь наступила светлая, вместо темноты повисла над землёй лёгкая голубая дымка.
Когда Елизар Николаевич устраивался спать, ворочаясь с боку на бок и сокрушённо вздыхая: «М-да, дела, делишки...», Егорыч позвал его:
— Елизар!— Ать?— Ты вот что, надевай портки и топай-ка в деревню.— Это зачем же, то есть портки и в деревню и вообще?...
Егорыч подошёл к нему.
— Надо, Елизарушка, надо; принеси ты оттуда железную лопату, понимаешь? Одна у меня есть, да мало, возьми лопату и без передыху обратно лети. Понял?
Счетовод ничего не понял, но видя, как серьёзен и взволнован был Егорыч, молча оделся и, оглянувшись ещё раза два на бакенщика, как бы пытаясь угадать его замыслы, ушёл. Вернулся он через час, неся на плече две лопаты. Рубашка на его спине так взмокла, что прилипла к телу. Он сразу сел на порог и начал обмахивать лицо подолом рубахи.— Ну, вот, Елизар, ты, этого, того, молодец ты. А теперь пойдём.—Куда?— Недалеко.
Они взяли по лопате и пошли. Егорыч шёл впереди. У самой воды он сел на песок, разулся, снял штаны, подвязал поясом рубаху повыше и пошёл в воду. Елизар Николаевич, изумлённый, стоял на берегу и так смотрел на Егорыча, будто тот, по меньшей мере, собирался сейчас утопиться, а за компанию и счетовода с собой прихватил.
— Ячмённа каша! — только и сумел выговорить счетовод.— А ты не бойся, Елизарушка, тут мелко, тут тебе всего и будет-то, извиняюсь, до колен, ты скинь портки-то.— То надевай, то скидывай, —ворчал Елизар Николаевич. Он задрал штанины выше колен и несмело, нащупывая худой волосатой ногой дно, тронулся за бакенщиком.
По отмели, которая начинается от самого берега и тянется наискось реки, они дошли до переката. Здесь Егорыч остановился, нащупал ногами песчаный нанос и начал копать. Он приподнимал со дна песок, вода смывала его и уносила по течению.
— Ты вот здесь, Елизарушка, вставай.
Счетовод зашёл справа, всё еще робко ступая в воде, и начал копать. Так прошёл час, второй, третий. Они работали не отрываясь, забыв о времени, они были мокры до макушек, на бороде у Егорыча дрожали зелёные капли. Уже в середине песчаной гряды вода доходила им до пояса, а они всё поднимали и поднимали песок и пускали его по течению. Уже небо на востоке побледнело, уже над лугами зашмыгали утренние птицы, тогда к перекату подъехал в лодке человек. Это был Батя. Он вышел ночью на палубу парохода и, увидев, что на перекате кто-то есть, приехал сюда.
— Вы что придумали, чудаки?— Пустяк остался, Осип Андреич, самый пустяк, — сказал ему Егорыч,—вот провалиться мне на месте — к утру будет проход.
Батя некоторое время сидел в лодке, он всё еще не верил в затею бакенщика, потом, обращаясь к Елизару Николаевичу, сказал:
- Товарищ, дай-ка лопату, я пощупаю дно, а ты поезжай на берег да отдохни.
Он попросил лопату у счетовода потому, что бакенщик всё равно не отдал бы ему свою. И вот два старых приятеля, Батя и Егорыч, стоя по пояс в воде, скребли перекат лопатами, вершок за вершком углубляя его. Тут и застало их утро. Солнце неожиданно сверкнуло по воде первым лучом. Батя разогнул спину, откинул назад мокрые волосы и сказал Егорычу:
— Довольно, пожалуй, старина, умаялся ты. Сейчас я попробую пройти.Он крикнул счетоводу и тот подъехал.— Посмотрим, что выйдет, — сказал Батя, влезая в лодку.— А и горяч же ты, Егорыч, как я погляжу,—ух, горяч!
Он уехал. Бакенщик и счетовод остались стоять в воде. Минут через двадцать к ним подошёл пароход и медленно начал проходить через перекат. На мостике стоял Батя. Он был серьёзен и, не отрываясь, смотрел вниз, под нос парохода. Он прислушивался, ждал, когда пароход поползёт по песку, но этого не случилось. И только когда перекат остался позади, капитан оглянулся и крикнул Егорычу:— Ну спасибо тебе, выручил!— Ладно, Батя, — ответил Егорыч, — счастливый путь!
Пароход прошёл немного кверху и свистнул, давая сигнал остальным пароходам, дескать, довольно спать,— путь свободен! Ещё через полчаса по перекату, осторожно нащупывая дорогу, шли, один за другим, остальные пароходы. Елизар Николаевич и Егорыч стояли в сторонке и, держа лопаты на плече, провожали их.
Солнце играло в бороде Егорыча, зажигаясь искорками в брызгах воды. С широких полей соломенной шляпы Елизара Николаевича стекали капли. Счетовод посмотрел на бакенщика внимательным взглядом, как будто впервые что-то видя в этом старике, с которым вместе прожил всю жизнь, и сказал:
— Ишь, ты, дело-то какое, ячмённа каша! А?
Когда прошёл последний пароход, они долго смотрели ему вслед, затем повернулись и пошли по песчаной отмели к берегу.